Мы -- люди. Животные с развитым мозгом, тянущиеся к себе подобным, животные с внутренним миром, более богатым, чем у других. И этот богатый внутренний мир мы храним, как нечто сверхценное, от всех посягательств -- мнимых или настоящих, -- даже от своих близких, даже от самих себя.
Мы вступаем во взаимодействия, разговариваем, спорим, убеждаем друг друга: наш внутренний мир -- единственная ценная и правильная вещь во Вселенной. Чужой внутренний мир должен быть исправлен, чтобы стать таким же, как наш, хотя бы частично, но это должна быть главная часть.
Сердце мира.
Когда есть что-то в окружающих, что не вписывается в наш внутренний мир, что-то, что мы не можем никак изменить под себя, мы отворачиваемся, уходим, стараемся не встречаться глазами с той бездной ужаса, которая просыпается в нас при виде такого вопиющего несоответствия. Ведь если оно есть, это несоответствие, если мы не можем ничего с этим поделать, оно вне нас, значит, может быть, на самую малую часть, неправы мы? Или, по крайней мере, так решат те, кто не соответствует нам, а их больше, они сильнее, они захотят, обязательно захотят переделать нас в таких же, как сами. Никак иначе. Особенно страшно становится тогда, когда мы чувствуем в себе то, что не соответствует. То, что мы видим в других. И тогда мы кричим.
Мы кричим от праведного гнева, от негодования, от ненависти к тем, кто посмел быть не такими, как мы, кто посмел быть такими, какими мы никак не решимся быть. Мы кричим, что они обижают нас, притесняют нас, оскорбляют нас. Оскорбляют своими действиями, своим образом жизни, самим своим существованием.
И мы требуем, чтобы тот закон, который защищал их от того, чтобы мы их изменили под себя, защитил бы нас от них.
Мы называем это защитой от оскорбления наших чувств.
Эфемерная вещь -- чувства, измерить их сумели только отчасти, только в последнее время, только сканируя мозг. Вряд ли мы согласимся на такое сканирование, когда кричим об оскорблении чувств.
Сканер покажет наш страх.
От страха никто не станет нас защищать.
Нам просто скажут "Не бойтесь".
Потому мы кричим об оскорблении. Оскорблении чувств.
Чувства эфемерны, их не так просто измерить, но они ценны. На подсознательном уровне каждый судья, каждый законодатель, каждый присяжный и полицейский знает: чувства -- это все. Он представляет себе, что его чувства задеты -- так это, или нет, неважно, -- и, страшась этого, он соглашается с тем, что наши чувства нужно защитить. Защитить законом, назвать оскорбление чувств -- уголовным преступлением. Не дать никому сказать, сделать что-то, что расходится с нашим уютным внутренним миром. Даже не дать показаться нам на глаза со своим уродливым, неправильным, злобным внутренним миром.
Иногда даже заставить поменять их свой внутренний мир, хотя бы для вида.
То, что не для вида, все равно прорвется, и тогда -- они станут преступниками.
По Закону.
Не потому, что мы боимся их, не-таких, нет.
Потому что таков Закон.
За ним удобно прятаться, там спокойно, уютно и тепло, там не достанут эти мерзкие не-такие.
Пока однажды не придет кто-то, кто будет бояться нас.
И он будет кричать.
Мы вступаем во взаимодействия, разговариваем, спорим, убеждаем друг друга: наш внутренний мир -- единственная ценная и правильная вещь во Вселенной. Чужой внутренний мир должен быть исправлен, чтобы стать таким же, как наш, хотя бы частично, но это должна быть главная часть.
Сердце мира.
Когда есть что-то в окружающих, что не вписывается в наш внутренний мир, что-то, что мы не можем никак изменить под себя, мы отворачиваемся, уходим, стараемся не встречаться глазами с той бездной ужаса, которая просыпается в нас при виде такого вопиющего несоответствия. Ведь если оно есть, это несоответствие, если мы не можем ничего с этим поделать, оно вне нас, значит, может быть, на самую малую часть, неправы мы? Или, по крайней мере, так решат те, кто не соответствует нам, а их больше, они сильнее, они захотят, обязательно захотят переделать нас в таких же, как сами. Никак иначе. Особенно страшно становится тогда, когда мы чувствуем в себе то, что не соответствует. То, что мы видим в других. И тогда мы кричим.
Мы кричим от праведного гнева, от негодования, от ненависти к тем, кто посмел быть не такими, как мы, кто посмел быть такими, какими мы никак не решимся быть. Мы кричим, что они обижают нас, притесняют нас, оскорбляют нас. Оскорбляют своими действиями, своим образом жизни, самим своим существованием.
И мы требуем, чтобы тот закон, который защищал их от того, чтобы мы их изменили под себя, защитил бы нас от них.
Мы называем это защитой от оскорбления наших чувств.
Эфемерная вещь -- чувства, измерить их сумели только отчасти, только в последнее время, только сканируя мозг. Вряд ли мы согласимся на такое сканирование, когда кричим об оскорблении чувств.
Сканер покажет наш страх.
От страха никто не станет нас защищать.
Нам просто скажут "Не бойтесь".
Потому мы кричим об оскорблении. Оскорблении чувств.
Чувства эфемерны, их не так просто измерить, но они ценны. На подсознательном уровне каждый судья, каждый законодатель, каждый присяжный и полицейский знает: чувства -- это все. Он представляет себе, что его чувства задеты -- так это, или нет, неважно, -- и, страшась этого, он соглашается с тем, что наши чувства нужно защитить. Защитить законом, назвать оскорбление чувств -- уголовным преступлением. Не дать никому сказать, сделать что-то, что расходится с нашим уютным внутренним миром. Даже не дать показаться нам на глаза со своим уродливым, неправильным, злобным внутренним миром.
Иногда даже заставить поменять их свой внутренний мир, хотя бы для вида.
То, что не для вида, все равно прорвется, и тогда -- они станут преступниками.
По Закону.
Не потому, что мы боимся их, не-таких, нет.
Потому что таков Закон.
За ним удобно прятаться, там спокойно, уютно и тепло, там не достанут эти мерзкие не-такие.
Пока однажды не придет кто-то, кто будет бояться нас.
И он будет кричать.
