Оскорбление и Наказание

Мы -- люди. Животные с развитым мозгом, тянущиеся к себе подобным, животные с внутренним миром, более богатым, чем у других. И этот богатый внутренний мир мы храним, как нечто сверхценное, от всех посягательств -- мнимых или настоящих, -- даже от своих близких, даже от самих себя.
Мы вступаем во взаимодействия, разговариваем, спорим, убеждаем друг друга: наш внутренний мир -- единственная ценная и правильная вещь во Вселенной. Чужой внутренний мир должен быть исправлен, чтобы стать таким же, как наш, хотя бы частично, но это должна быть главная часть.
Сердце мира.
Когда есть что-то в окружающих, что не вписывается в наш внутренний мир, что-то, что мы не можем никак изменить под себя, мы отворачиваемся, уходим, стараемся не встречаться глазами с той бездной ужаса, которая просыпается в нас при виде такого вопиющего несоответствия. Ведь если оно есть, это несоответствие, если мы не можем ничего с этим поделать, оно вне нас, значит, может быть, на самую малую часть, неправы мы? Или, по крайней мере, так решат те, кто не соответствует нам, а их больше, они сильнее, они захотят, обязательно захотят переделать нас в таких же, как сами. Никак иначе. Особенно страшно становится тогда, когда мы чувствуем в себе то, что не соответствует. То, что мы видим в других. И тогда мы кричим.
Мы кричим от праведного гнева, от негодования, от ненависти к тем, кто посмел быть не такими, как мы, кто посмел быть такими, какими мы никак не решимся быть. Мы кричим, что они обижают нас, притесняют нас, оскорбляют нас. Оскорбляют своими действиями, своим образом жизни, самим своим существованием.
И мы требуем, чтобы тот закон, который защищал их от того, чтобы мы их изменили под себя, защитил бы нас от них.
Мы называем это защитой от оскорбления наших чувств.
Эфемерная вещь -- чувства, измерить их сумели только отчасти, только в последнее время, только сканируя мозг. Вряд ли мы согласимся на такое сканирование, когда кричим об оскорблении чувств.
Сканер покажет наш страх.
От страха никто не станет нас защищать.
Нам просто скажут "Не бойтесь".
Потому мы кричим об оскорблении. Оскорблении чувств.
Чувства эфемерны, их не так просто измерить, но они ценны. На подсознательном уровне каждый судья, каждый законодатель, каждый присяжный и полицейский знает: чувства -- это все. Он представляет себе, что его чувства задеты -- так это, или нет, неважно, -- и, страшась этого, он соглашается с тем, что наши чувства нужно защитить. Защитить законом, назвать оскорбление чувств -- уголовным преступлением. Не дать никому сказать, сделать что-то, что расходится с нашим уютным внутренним миром. Даже не дать показаться нам на глаза со своим уродливым, неправильным, злобным внутренним миром.
Иногда даже заставить поменять их свой внутренний мир, хотя бы для вида.
То, что не для вида, все равно прорвется, и тогда -- они станут преступниками.
По Закону.
Не потому, что мы боимся их, не-таких, нет.
Потому что таков Закон.
За ним удобно прятаться, там спокойно, уютно и тепло, там не достанут эти мерзкие не-такие.
Пока однажды не придет кто-то, кто будет бояться нас.
И он будет кричать.

У мертвецов цепкие пальцы

Прошлое всегда с нами.
Оно прошло, оно ушло, умерло, оно не вернется, а все же оно с нами. Мы цепляемся за него всеми силами, своей памятью, делаем фотографии, сохраняем памятные вещи, вспоминаем имена и события. Прошлое и само цепляется за нас, не отпускает, возвращается взглядом в метро, словом на улице, песней из динамиков.
Настоящее -- обыденно. В нем мы должны жить, действовать непрерывно, смотреть в будущее, может быть. А прошлое -- оно подернуто дымкой нечеткой памяти (память не бывает четкой -- медицинский факт, однако), оно блестит разными хорошими и плохими событиями, там есть то, чего нет уже сейчас, не будет никогда больше.
Мы вспоминаем и, иногда, часто, всегда, начинаем тосковать по ушедшему. Тоска может быть сильной, может быть просто легонькой грустью. Чем бы она ни была, какой бы ни казалась, она есть. Потому что там, в прошлом, друзья и знакомые, с которыми расстались навсегда, а таких больше не нашли. Там события, на каждом шагу, плотность временного потока огромная. Там зеленая трава, синее небо, высокие деревья, там приключения и яркие дни.
Все не так.
В прошлом не это. В прошлом -- мы. Сами.
Те, что сейчас -- оглянитесь на себя, -- это вы -- мы, -- другие. Мы больше не двигаемся, стараемся укорениться и одеревенеть, ведь двигаться -- так трудно, а силы отняты работой, домом, снова работой, общением с опостылевшими знакомыми -- новыми, а когда и некоторыми старыми. Мы не хотим больше делать того, что тогда сделали бы не задумываясь. Мы слишком много думаем, но даже не о себе, не то что о других. Мы думаем о том, что можно, о том, что нельзя, о том, что будет, если. Мы боимся -- часто боимся и много. Боимся общественного мнения, которое раньше вызвало бы разве только усмешку, боимся потери работы -- а как же, есть объективные причины бояться!
Страх убивает разум. Так Говорил Фрэнк Херберт.
Мы оправдываем свой страх тем, что мы не молодеем, не замечая того, что старость от этого только ближе.
А затем приходит смерть.
Нет, какое-то время мы еще ходим, движемся, работаем. Но мы уже боимся хоть что-то изменить в своей жизни, в своем мировоззрении, даже в своих знаниях о мире. Мы костенеем и деревенеем.
Не бойтесь.
Никогда.
Меняйтесь и меняйте свой мир. Вдохновляйтесь прошлым, пусть оно сделает вас сильнее. Смотрите в будущее -- без страха, без ожиданий, просто -- смотрите. И идите по настоящему, как по дороге.
Это и есть дорога.

Чем дальше в будущее, тем инстинкты злее

Была мечта у фантастов: вот наступит Двадцать Первый Век, тут-то люди и станут умными, добрыми да красивыми, сильномогучими и коллективно-сознательными, будут летать повыше звезд и плавать поглубже камней, будут строить если не социализм, то хотя бы капитализм или монархию с человеческим лицом, а рыло звериное куда подальше отбросят да еще припрут чем, чтоб не лезлол в калашный ряд.
Не вышло.
Национализм расцвел на заре новой эпохи, эпохи всепланетной связи, плазмы в быту и полетов в космос, буйным расцвел цветом. Откуда взялось только.
За двадцатый век население планеты увеличилось с полутора до семи миллиардов человек (все приблизительно, конечно, но в грубом приближении-то...). Ресурсы добываются, перерабатываются и потребляются без остановки, а восполнять их нечем. Да и темпы добычи и переработки не могут сравниться с темпами потребления: шутка ли, население растет так быстро, потребляют все, а производят хорошо, если один-два процента. Да и природа как-то в положение не входит особо, то ураган, то наводнение, то еще какое извержение вулкана. В общем, огромная часть населения голодает, а тем, кто не голодает все равно побольше хочется. Чтобы не голодать.
Расширить зону добычи ресурсов пока невозможно, это уже дальше Земли надо идти, на другие планеты, к другим звездам. С этим пока сложновато.
Остается два варианта решения проблемы. Первый -- разумный и достойный Человека, -- ограничить потребление пока нет источников ресурсов больших, чем планета Земля. Для этого придется от капитализма чистого отказаться конечно, он ведь на потреблении как раз и существует. Искать придется какие-то новые, гибридные способы хозяйствования, эффективные в условиях недостатка ресурсов. Трудно это. Да и от сверхприбылей, хоть и дутых, а вкусных отказаться надо тогда. Не хочется никому. И возникает второй вариант, инстинктивный, древний. Надо, говорит людям инстинкт, ограничить количество потребляющих. Вот здесь заборчик поставим, скажем "наше оно"! И сами только есть здесь и будем. А когда закончится -- ничего, у соседей отберем.
Так национализм проявляется.
Тут, говорят националисты, наше, национальное, мы ото всех отделимся, свои интересы блюсти будем. Вы же, окружающие, со своими интересами к нам не лезьте, нам они не интересны.
А потом и до следующего додумываются шага, неизбежного при развитии этой мысли.
До нацизма.
Вот он и поднимает во всех странах головы, словно гидра, коей те головы отрубив, прижечь шеи позабыли.
И ведь не сделать ничего с этим, ведь демократия же, все имеют право на точку зрения, националисты же -- едва не более всех.
Нет, демократия -- доброе дело, против слова не скажу, но... не доросли люди еще, похоже, до полной демократии, не способны они забыть о разделении на нации и культуры, неспособны действовать сообща, а без того и демократия в фарс превращается.
Но и диктатура с "управляемой демократией" тоже не выход. Люди уже не стадо необразованное, да и новости теперь не в руках властей, так что народ быстро все просекает, что и где творится.
Вот такое перепутье перед человечеством. Если позволить националистам быть -- разорвут мир на клочки мелкие да войну начнут, за ресурсы, глобальную, все против всех пойдут. Кто-то может и выживет, да только как пират один говорил "живые позавидуют мертвым". Если не позволить им быть -- тогда с демократией прощаться придется, хотя бы отчасти, с толерантностью и мультикультурализмом -- тоже, они ведь оттого и появились, что за всеми право на разность признается, а национализм это оно и есть, где уж больше разности найти, как не в огромном количестве наций, воедино в каждом государстве уже давно слитых.
Что же победит, разум или инстинкт?
Вам решать, человечеству.
Уж не разочаруйте.

Свобода человека заканчивается в дюйме от носа соседа

Нас, людей, стало настолько много, что нельзя даже повернуться так, чтобы не задеть локтем соседа. Все, что мы делаем, говорим, даже думаем, задевает окружающих и вызывает их неприязнь. Однако и в обратную сторону это тоже работает: нас раздражают окружающие просто потому, что они есть и таковы, каковы есть.

Однако каждый из нас стремится к свободе. Свободе действия, мысли, совести, слова, передвижения... Много их. Кто-то свою свободу ставит превыше прочих свобод: плевать на чьи-то проблемы от того, что Я сделаю, как мне удобнее или просто нравится. Кто-то подчиняет свою свободу другим, повторяя мантру про осознанную необходимость. Кто-то, с этой же мантрой наперевес, пропагандирует отказ от свободы для всех и желательно принудительно, а то ведь сами не откажутся.

Удивительно ли, что именно сейчас, в эпоху цивилизованности, транспланетарной связи и могучей медицины мы начинаем грызться с удесятеренной силой?
Нам некуда деваться от других людей с нашей свободой. Нас раздражает свобода чужая, ограничивающая нас. Наша маленькая планетка не может уже вместить такое количество людей, но и уйти с нее некуда.
И скрыться -- тоже некуда.
Мы встречаем людей на работе, по дороге туда и по дороге домой, в магазине и на улицах. Мы смотрим телевизор и пялимся в экран компьютера, встречая чужие мысли и слова, видя отчеты о чужих действиях и видеозаписи их. Мы добавляем ко всему этому еще и частицу себя.
И когда нам становится невыносимо в окружении людей, когда ругать тех, кто нам не нравится, в голос или (тем более) проявлять по отношению к ним агрессию становится невозможно, запрещено или просто слишком надоедает, мы опять уходим в свои внутренние миры или в то, что кажется нам таковыми мирами.
Мы идем играть в игры, где можем своим ником выразить отношение к миру вокруг нас. Мы идем в социальные сети, в которых участвуем только в тех сообществах, в которых нам комфортно, а то и создаем сами такие сообщества. Самые счастливые просто занимаются каким-либо любимым делом.
Счастливые -- у них есть это любимое дело.
Не у всех оно есть.
Остальные вынуждены уходить в виртуальную реальность или в кружки и клубы по интересам, которые не менее виртуальны. Иногда в уличные банды. Они реальны, но только до определенного предела, только для тех, кто с ними сталкивается напрямую.
Психологи бьют тревогу: уход в виртуальную реальность кажется им схожим с наркотической зависимостью.
В чем-то они правы. Туда, в наркотическое опьянение тоже уходят от мира.
Вот только есть ли альтернатива такому уходу?
Кроме войны, разумеется.

Дорогой дневник

В древние времена, в пещерах жившие люди писать не умели.
Да, в общем, пока и нечем было, и не на чем.
Потом они придумали краску и началось.
Они изрисовывали стены пещер тем, что произошло с ними за день, тем, что они увидели во снах и тем, что они хотели бы, чтобы случилось завтра. Они изрисовывали каждый камень по дороге и проходящие мимо первобытные люди видели: ага, тут был Вася... то есть Уг-Мук из пещеры, что к востоку от нашей на расстоянии трех убитых оленей, шел к северу, а судя по кучке медвежьего помета, назад не вернется.
Потом придумали буквы, для обозначения членораздельных слов. А за ними и то, на чем их писать: не все же на камнях.
И опять началось.
Древние египтяне жаловались на современную молодежь и правительство, надеясь, что их излияния никто не прочтет. Археологи прочли, но было уже поздно: древние египтяне успели умереть. Римляне и греки писали целые тома в благородной задумчивости, даже не думая о том, что кто-то захочет это прочитать. Историки захотели, прочитали, но было опять-таки поздно. Европейцы и азиаты вели дневники, тайную и явную переписку, записи на манжетах и так далее. Иногда (и даже довольно часто) все это читалось при их жизни. Особенно при жизни такого "писателя" любили читать дневники и тайную переписку: от этого срок его жизни мог кардинально измениться вместе с ее качеством.
Даже в двадцатом веке люди вели дневники. Кому-то показывали, кому-то нет, но всегда показывали не все. Стеснялись.
И никто никогда не мог понять: зачем же на самом деле люди ведут дневники, если это может быть столь опасно, если они не хотят, чтобы написанное видели, если просто описывают произошедшее за день, как будто это кому-то интересно. Велика ли важность в том, что последний царь Российский каждый день убивал ворон?
И только теперь, в двадцать первом веке люди наконец стали вести дневники в открытую, во всемирной компьютерной сети. Теперь у написанного появился смысл: это читают. Правда там в основном все то же, что и в Древнем Египте: жалобы на современную молодежь и правительство, разбавленные дневниками современной молодежи и правительства.
И только некоторые несознательные до сих пор, ведя такой дневник, закрывают его от окружающих.
Не беспокойтесь, несознательные, добрый админ сервиса все равно прочтет ваш дневник и пустит над ним слезу или посмеется над чем-нибудь.
От админа не закроешь.

Злероизьм в массах

Мы представляем себя на месте героев.

Героев фильмов, книг, песен, игр компьютерных. Раз за разом представляем, как бы мы повели себя в этой вот страшной или непонятной ситуации, как красовались бы при этом, как спасали бы других и получали благодарность.

Вот только одна проблема: герой должен обладать при этом неким набором признаков, которым мы обычно не обладаем, по крайней мере, не всеми сразу.

Умный, красивый, сильный герой -- наша потайная мечта. А ежели он и маг еще, или же обладает страшным сверхоружием единолично, да за спиной люди, до гроба верные и нерассуждающие...

Ага. Все хотят.

Только в жизни так не бывает.

Чего-нибудь да недостает. Или оружия, или людей, или даже ума. Сила -- она дело наживное, при желании, а ум не займешь.

Вот и остается только мечтать.

Иногда, если некий злодей, выведенный там же, будет нарисован красиво и привлекательно, хотим и злодеями быть. А чего не быть-то? Это ж тоже: красавчик, умница, Легионы Смерти с собой... туповатые, правда, ну ничего, зато много.

только так редко бывает все равно, злодеев почти никогда такими не выводят.

А жаль.

Могло бы получиться интересно.

Особнячки

Всем хочется быть особыми.
Не такими, как все. Отдельными. Даже не обязательно лучше других, можно и хуже, но этим тоже можно гордиться. Главное -- отличаться.
И вот стоят наособицу: я, дескать, другой, вам меня не понять. Подростки часто так, да.
Или вот: ну не хотите вы меня понимать, ну я вам задам... Оттуда же, в общем.
А бывает напротив, скрывают, про себя хихикают, думают: да, копошитесь там, копошитесь, что ваша возня, вот я тут есть и довольно.

Проскакивала тут статеечка-заметочка в наукосообщительных местах о том, что каждый мозг во время развития своего, внутриутробного, проходит серию микромутаций. И зависят они от генетики уникальной да законов случая и статистики. так что как ни крути, а каждый и впрямь особым становится.
Да даже если и генетику ту же взять: ведь как жизни близнецы радуются, у которых генетика -- одна. А так -- у братьев, и то различается.
Плюс опыт жизненный, он да, конечно разный у всех. Да характер, этим опытом формируемый, тоже, а как еще?

Так что так и так разные все, да только какие же одинаковые при этом. Все реакции -- по шаблонам, кои пересчитать можно, вся жизнь -- по ним же. А куда опять же денешься: количество вариантов всегда конечно, чего бы они вариантами ни были. Бесконечна только Вселенная, да и то сомнительно пока.
А только хочется -- наособицу.
И стоят особнячки за заборами с колючей проволокой под током, да за замками амбарными. А в особнячках тех люди живут... да люди ли? Все же человек -- существо общественное. Отгораживаться от других такому не след.
Так и живут в одиночку.
И умирают тоже.
А ведь простое решение: признать не только себя особым, но и других тоже.
А этого не хотят.